Лицо с шрамом

Я родилась с большим родимым пятном на брови. Со временем пятно стало разрастаться вширь и вглубь. Врачи сказали, что его надо удалить. Мне тогда не было и года. Бабушка мне потом рассказывала, как возила меня на какие-то мучительные процедуры, сидела у кабинета и слушала, как я ору за закрытой дверью. Бабушка сидела и тоже плакала. Мне всегда было жалко бабушку, когда я слышала эту историю, но я никогда не думала о том, что переживал маленький недошенный комочек, которого держали чужие люди и делали что-то явно неприятное и пугающее. Этим комочком была я.

После этой операции у меня остался шрам на брови и испортилось зрение. Сейчас это считается простой процедурой, после которой не остается следов, но тогда был 88 год и все было немного иначе. Много лет я думала, что шрам у меня оттого, что я упала с табуретки. Или врезалась в табуретку. Я была чрезвычайно подвижна, все ноги в синяках и царапинах, поэтому совершенно нормальным было, что я куда-то влетела. Эта версия меня полностью устраивала. Узнав реальную причину, я расстроилась. Шрам как результат моих собственных действий устраивал меня больше, чем какой-то врожденный изъян.

Я ношу очки с возраста, в котором я себя не помню. У меня были довольно стремные младенческие фото и трогательные оправы, разных цветов, я часто их разбивала. Папа ругался. Он сам носил очки и проявлял к ним гораздо больше трепета. Я же любила на свои сесть, лечь, положить в не очень надежное место. Впрочем, я так делаю до сих пор.

У многих моих друзей зрение гораздо хуже моего, но они могли ходить по улице без них и выполнять какие-то действия. Я — нет. Я стараюсь без них вообще нигде не бывать. Свое нежелание носить контактные линзы я объясняла всегда тем, что я слишком привыкла к очкам, что я ношу их с бессознательного возраста. Но на самом деле я много всего привычного в жизни меняла. Это лукавство. Просто они делают шрам еле заметным. Правильная челка, очки, и он не бросается в глаза.

Мое лицо без очков меня всегда пугало. Оно было будто не моим. Мне не нравилось смотреть на себя в зеркало без очков. У меня почти не было фотографий без очков до 30 лет. Мне кажется, мне проще раздеться, чем снять очки. В общем-то, чаще всего их я снимаю, когда какой-то интимный контакт уже происходит, порой и, правда, будучи уже без одежды. Я долго время объясняла это себе тем, что мне не комфортно плохо видеть. Я нормально вижу, чтобы общаться с человеком, если он сидит достаточно близко, я буду видеть его реакции. Но меня будет преследовать, что он смотрит на это лицо. Это же не мое лицо.

Думаю, что на мое принятие в том числе повлияло поведение мамы. Она, конечно, не хотела, чтобы я ненавидела себя, просто она то ли видела в этом шраме какой-то свой родительский косяк, то ли слишком переживала, что он мне помешает в жизни (да здравствуйте компенсаторика). Мама всегда хотела что-то с ним сделать, она говорила мне: «когда подрастешь, мы с тобой…». Её желание от него избавиться наталкивало меня на мысль, что она его стесняется, что она стесняется меня, что она не принимает меня с ним. Я в итоге согласилась на две шлифовки, которые сделали его чуть менее глубоким, но общую картину и сильно разный уровень глаз, не исправить. Рисовать бровь я все же отказываюсь. Как бы я ни ненавидела иногда свое лицо, без этого шрама я его уже не мыслю.

Я не представляю, с чем сталкиваются люди с более серьезными видимыми отличиями и отметинами, какой они проходят путь. У меня всего небольшой шрам над левым глазом, где никогда не вырастет бровь. Я не помню, как на это реагировали дети в школе и в детском саду. Я не помню, дразнили ли меня больше за очки или за шрам. Ну за очки-то точно. Я не могу этого вспомнить. Вообще. Но вот что меня удивляет, или не удивляет, а скорее просто наталкивает на ряд вопросов, — это поведение взрослых образованных людей. Вроде как воспитанных, претендующих часто не безосновательно на многое.

Малознакомые люди спрашивали меня: «Ты что, на пожаре была?», «Боксом занимаешься?», «Подралась с кем-то?». Я не могу понять, почему если они не просто посмотрели и отвели взгляд, как делает большинство, а решили спросить, то вопрос не звучит «Откуда у тебя этот шрам?». Что в нас во всех не так? Какое воспитание? Какие установки в обществе?

Почему студенты философского факультета МГУ прозвали меня «Бровь»? Уже не подростки, одаренная молодежь, Канта читает и что такое этика знает с разных сторон. Почему они для того, чтобы как-то меня между собой называть, выбирают мое скромное физическое увечье?

Я узнала об этом уже после окончания университета, к счастью. Я не в обиде. Наверняка я на их месте тоже пользовалась бы такой возможностью. Но во мне есть болезненная тяга к поискам ответов на волнующие меня вопросы. И тут вопрос, почему мы такие нетерпимые и озлобленные? Почему мы не думаем о том, как сильно можем навредить собственными словами. И главное, почему нас так пугает любое отклонение от нормы, нас, живущих в мире, где вообще-то нет ничего идеального? Нас, живущих в стране, где за 30 лет в жизни ты успеваешь наметить не одну точку, где «что-то пошло не так»? Или как раз дело в этом?

Иногда у меня ощущение, что все мы живем, захлебываясь от какой-то коллективной непроработанной трамвы, которая делает нас жестокими ксенофобами. Наши маленькие шрамы и травмы в ней теряются. Как маленькая моя, которую я не чувствую.

 

Хуирика

Эрика открывает для себя слово.

слово должно быть

Эрика открывает для себя любовь.

собой и не вместе

Эрика открывает для себя дружбу.

и был таков

Эрика открывает для себя одиночество.

вещать

Bernard Buffet, Jeux de Dames

Хуирика

По планете ебашит метеоритным дождем
и уже продают билеты на конец света в первом ряду
а я сижу равнодушный к надвигающемуся апокалипсису
и мысленно простраиваю угол от линии твоих ресниц к скуле

Ждать, когда ты уснешь, чтобы потом, проснувшись
За 3 минуты до будильника в неестественной бодрости
Наворачивать круги по квартире — пора/ не пора
Поцеловать у двери/ у машины/ в метро и снова ждать

Представлять запахи, выстраивать контур силуэта
Слышать голос, отвечать на незаданные вопросы
Запрещать себе строить планы и думать о плохом
Чтобы потом увидеть тебя и забыть обо всем

Такая занимательная геометрия и география:
от кончика носа к мочке уха, через линию губ
Ключицы и лопатки и снова к безумно красивым глазам
Дышать часто и бодро. В одном ритме.

15.02.2013

Другие фигуранты

«Давай! Он на твое место, а ты сюда, к нам, в камеру. И мы тогда все забудем!» 

Довольно сложно писать о спектакле, который взял на себя задачу рассказать о самом громком политическом процессе в современной России. Всегда есть опасность составить мнение об увиденном, основываясь исключительно на важности описываемого события. Хотя и с этой точки зрения его ценность велика, поскольку этот спектакль – часть очень немногого, что было снято и написано об этом деле, он помогает нам осмыслить его трагедию и трагедию всех, кто оказался в это дело вовлечен.

Несмотря на всю документальность и публицистичность, спектакль – еще и важное для российской сцены художественное высказывание. Удачным приемом драматурга Полины Бородиной стало изображение не самих осужденных, а их родных и близких – тех, кто не часто фигурирует в прессе и не говорит о своих страданиях на публике. То, что они пережили, их словами рассказывают нам со сцены четыре актера, задействованных в постановке. Это решение дает зрителю возможность посмотреть на процессом глазами обывателя, услышать голоса тех, кто далек от политических лозунгов и идеологических штампов. Они оказались, тем не менее, тоже в какой-то степени «фигурантами Болотного дела».

Слыша о несчастьях, которые случаются с близкими знакомых нам людей, мы всякий раз с неизбежностью ставим себя на их место. В течение всего спектакля со сцены звучат реплики, который произнес бы в этой ситуации каждый из нас: «Лучше бы он в этот день остался дома», «Он же видел, когда все началось, почему он не убежал». Каждый из героев говорит про себя, что он «не революционер», большинство признается, что не ходит на акции протеста. Но кто-то все же добавляет, что в тот день «собирался пойти, но не успел», «хотел, но передумал». Голосами реально существующих людей – жен, сестер, родителей осужденных – спектакль дает понять зрителю то, что с такой силой опровергает телевидение: за решеткой по этому делу сидят не профессиональные революционеры, не «наркоманы, нацисты, шпана!», а обычные люди, такие же, как и сидящие в зале, и что на их месте мог оказаться любой, ну вот хотя бы ваш брат.

Драматургу Полине Бородиной, которая провела серию интервью с близкими узников, с помощью техники вербатим удалось создать уникальное поле. В нем, с одной стороны, удалось отойти от медийной героизации персонажей и представить их обычными людьми, а с другой, воспроизвести трагичность их положения с точки зрения повседневности, с той стороны, которая обычно остается за кадром инфоповодов и общественной полемики. Мы видим не фигурантов новостной ленты, а сыновей, мужей, братьев и их родственников и друзей, которые бы так хотели уберечь и предостеречь, спасти и помочь.

Вероятно, спектакль «Болотное дело» являет собой пример документального театра именно в том виде, в котором он нужен современному зрителю. С одной стороны, это драматургическое осмысление того, что непосредственно сейчас происходит за окном. С другой – это мимолетность, неповторимость, недолговечность. Когда в спектакле говорится про свадьбу в СИЗО, мы понимаем, что речь идет об Алексее Гаскарове и Анне Карповой, а когда о принудительном психиатрическом лечении – значит, о Владимире Акименкове. С большой долей уверенности можно говорить, что уже через несколько лет или даже месяцев не многие зрители смогут считать эти смыслы. А сам факт того, что даже люди, следящие за процессом, могут идентифицировать далеко не всех героев спектакля, демонстрирует нам, сколь недолговечен эффект медийности.

Остается надеяться, что этот спектакль – первый, важный и сложный шаг на пути осмысления того, что происходит с нами сейчас, что у его авторов найдутся последователи, которые расскажут об этих событиях другим языком, глядя на них поверх имен и дат.

А пока голоса родственников «болотных» фигурантов напомнят нам о том, что каждый может оказаться на их месте. Их слова так же близки каждому, как и свет от абажуров, висящих на сцене. Такие есть во многих квартирах. И во многие квартиры могли и еще могут придти и арестовать, ведь дело еще не закрыто.

Спектакль напомнит и о том, что нам, оставшимся на свободе, нужно поддержать тех, кто оказался в неволе.

Пишите письма http://6may.org/how-to-help/write-a-message/

Оставленное и отпущенное

Я всегда начинаю писать этот текст в голове, перед сном. Так мне кажется, что я переключаюсь на что-то, с одной стороны, значимое, а с другой – отвлекающее. Это возращение к каким-то константам. Точнее, в результате такого постоянного обращения сырой и живой материал понемногу перерабатывается в эти константы. Так что я давно уже не начинаю, а продолжаю.

Нам всем интересны люди с опытом. Опыт как оттенок выражения лица и глаз. Как угадываемый тобой в другом надлом, который стал уже его неотъемлемым структурным элементом. Еще лучше, чтобы тот надлом чем-то походил на твой собственный. Это дает ощущение понимания – общности или превосходства. Я даже думаю, только такие люди и представляют интерес.

Получается, что в другом нам важен его багаж. Широта горизонта его опыта. Чаще всего – это широта испытанной боли и широта исповедуемых взглядов. Опять-таки, диапазон должен пересекаться с твоим собственным. Нас привлекают люди с ощутимым багажом опыта, в то же время этот багаж не должен давить на нас. Вес должен быть очевиден, но нести его каждый обязуется самостоятельно. В противном случае он задавит интерес.

Дмитрий Пригов. Композиции с табличками. 1990-е.

Дмитрий Пригов. Композиции с табличками. 1990-е.

/ Содержимое багажа. Протокол:

тонкое широкое лезвие направляется в самую середину груди

между левой и правой

и начинает вонзаться в тебя

что-то щекочущее, захватывающее, что-то против шерсти и так по душе

как раз туда оно и направляется

так делаются душевные раны

и твое обостренное восприятие так прекрасно, что ты вздрагиваешь и выгибаешься навстречу – терять сознание, терять себя, терять эту невинность чистой маленькой душонки

ты подаешься навстречу, лезвие тонко и гибко взрезает твое тело, и оно совсем не кровоточит – оно ликует от соприкосновения, от узнавания нового, чужого, такого, что заставляет тебя быть центробежным и нестись туда, к нему

внутри, располосовав четверть твоего туловища, лезвие не переставая ласкать твое жадное нутро расщепляется – как же это божественно, это захватывает еще больше тебя, захватывает, закручивает, впивается, и ты начинаешь испускать дух от этих неустранимых даже не осколков, но рытвин внутри

сознание врезается в тебя как комета – распахиваются глаза – ты пытаешься свернуться и смотришь туда, где так жгло и плясало

ровная гладь твоей белой кожи, едва угадываемая впадина

там нет ни следа, ни рукоятки

где оно? все вобрано внутрь? или отвалилось? что это меняет?

идеальная поверхность

только под ней распускается неясное месиво красного и белого, стального и мясного, жил и струн

и это не поправить

нельзя вернуться к исходнику

теперь это – ты

и любое исправление в сторону “как лучше” будет драть, корежить и истреблять тебя

за что боролась? безусловно за то, чтобы напороться

и ничего не видно снаружи – как это объяснишь другому?

только радостно-горькая усмешка от молний памяти /

Спектакль о несоответствии, полный несоответствий

каждое тело стремится занять как бы положенное ему место

Аристотель

Спектакль «24 плюс» в театре DOC, который некоторыми источниками был отрекомендован как «спектакль про еблю» или «спектакль про любовь к ебле», оказался несколько про другое. По крайней мере, едва ли можно считать, что ебля или любовь образуют центральную проблему повествования.

Многообещающим был акт перекрытия в зале вентиляции с целью не простудить актеров (которые, конечно, в какой-то момент должны оказаться обнаженными). Заставленные дополнительными стульями входы и выходы, отсутствие подачи кислорода, набитый маленький зал – все это создавало клаустрофобную атмосферу, где было просто необходимо внимать происходящему на сцене, иначе слишком сложно игнорировать бытовые неудобства.

Если опустить нюансы, то сюжетная линия выстраивается вокруг тройнячка, который окружен небольшим количеством не то бывших, не то текущих любовных историй. Поскольку одна из фишек спектакля – импровизация актеров, сложно оценивать общий замысел на примере одного спектакля, но все-таки можно вычленить некоторые моменты.

Не очень понятно, какая именно канва была задана актерам изначально, но по всей видимости характеры своих персонажей они раскрывают во многом самостоятельно, вклинивая в монологи какие-то собственные истории из жизни и триггерные ситуации. И тут намечается несоответствие то ли между общей концепцией и отдельным выстраиванием актером своего персонажа, то ли внутри самой концепции. По итогам практически каждый образ оказывается размытым и противоречивым внутри себя самого. Зритель оказывается в ситуации, когда невозможно ни вычленить мотивации, ни простроить худо-бедно цельный образ того или иного персонажа. Периодически упоминание отдельных имен – вроде Хайдеггера или Мамонова – выглядит уж слишком гротескно и абсолютно антиреалистично для образа того или иного персонажа. Что интересно, наиболее органичные герои получились второстепенные, их можно было как-то мысленно «собрать» и встроить в происходящее. Главные же герои в духе сцены секса втроем у Гаспара Ноэ занимались плавным танцем, которым будто бы руководила небесная канцелярия, ибо сами персонажи в том виде, в которым они сами себе презентовали, так делать едва ли могли.

Пожалуй, можно сказать, что главная тема и проблема в спектакле – это несоответствия. Несоответствия тех картин и восприятий внешнего мира, которые сосуществуют в одной и той же голове (не говоря уже о том, что зачастую нет ничего общего между описанием одного и того же события разными героями – и это, конечно, следует считать во всех отношениях важным и хорошим художественным приемом). В черном ящике одного и того же сознания сосуществуют и накладываются друг на друга совершенно несходящиеся пласты. И о каком понимании, единстве или общности чувств между людьми может вообще идти речь, если каждый отдельный человек не может настроить минимальную упорядоченности внутри собственного сознания.

Лично для меня был интересен момент того, почему и как разрушается эта утопичная любовь втроем. В какой-то момент казалось, что ты не то что услышишь ответ на свой внутренний вопрос, но хотя бы получишь некий взгляд, точку зрения на эту проблему, но нет. В целом даже в рамках небольшого количества персонажей, задействованных в любовной истории, все оказывается очень мутно и непоследовательно. Понятно, что люди обычно именно так себя и ведут, но в рамках хотя бы одного воспаленного сознания было бы неплохо, чтобы прослеживалась какая-то своя внутренняя логика.

Все это, конечно, не к тому, что спектакль плох. Он в целом положительно выделяется на фоне того, что говорится, ставится и поется на тему отношений, секса и внутренних конфликтов. Стоит отметить, что отсутствие морали и вообще оценочных суждений это большой плюс постановки. Такой заход позволяет зрителю запустить собственную рефлексию касательно поднимаемых вопросов.  И это безусловно делает спектакль субверсивным и достойным внимания. Будь то искушенный зритель или человек далекий от ситуации бесконечной рефлексии, каждого что-нибудь да зацепит в этом спектакле.

(Не)воображаемое сообщество

Жорж Батай: Как кажется, в микромире принцип сопричастности преобладает над плохо устанавливаемой обособленностью частиц. В мире твердых тел и устойчивых органических объектов, где формировалась человеческая мысль, все обстоит совершенно наоборот: действия по большей части могут быть сведены к четко выделимым центрам (людям или силам), составляющим их причину. Но подобно тому, как отдельность элементов проявляется уже и в мире безграничной сообщаемости, так же и этот разделенный перегородками личностный мир беспрерывно колеблется между стремлением сохранить эти перегородки и противоположным стремлением к сообщению; каждый из нас должен постоянно терять себя, частично или полностью, ведь именно в этом состоит общение с другим.

Читать далее

The art of the green path

Я люблю Шиле

(1950/1951)

Я люблю Шиле, Пикассо и Клее и им подобных, а также Джотто, старых мастеров и им подобных. Однако между ними и помимо них – зияющая пустота. Простое по-прежнему обширно. …

Я расположу цвета также богато, как стоят здесь дома в сером и зеленом. … Читать далее

Хуирика

Радость моя, я ничего не знаю больше

Ни о тебе, ни о себе, ни об этом мире

Радость моя, это нормально, что я плачу

Когда вспоминаю, как делала тебе минет

в сортире?

 

Библиотеки имени Владимира Ильича

Я тоже никогда не любила это слово

Оно как будто делает из тебя сутенера

И прикрепляет мне силиконовые губы

на пол лица.

 

Пожадничала. Не смогла отдать всю себя,

Возьми хоть печени кусок! Левую почку?!

Жаль только медицина не придумала пока

Как склеивать чужими почками разбитые

сердца.

 

Милый, мы же ведь не такие?! Мы больше

Всего этого. Сильнее и выше. И справимся

Со всем быстрее, чем трещина в нашей скале

станет непроходимым ущельем по дороге в

чистилище?

Чёрная нить

Всё моё существование сводится к тонкой чёрной нити. Нити, которая вне. Она вне всего, что позволяет ей избежать пошлости быта и вожделенной пустоты плоти. Она опасна, она безумно опасна, её безумно боишься. Это нить, имеющая бесконечную власть над тобой. Она настолько есть, что человек порой забывает о её существовании. Я напиваюсь в хлам или абсолютно трезва, я примеряю кухонный нож к собственной вене или полна жажды жить, я тихо рыдаю или громко смеюсь, а она независимо от этого остаётся всё такой же тонкой, такой же чёрной, такой же нитью. Я хочу познать её, но боюсь даже подумать о её существовании. Я болезненно желаю, чтобы она изменила свой цвет, но это невозможно, она не подвластна мне. Я хочу забыть о ней, я судорожно пытаюсь убить в себе то, что так хочет родиться, лишь бы забыть о ней, об этой чёрной нити. Нити, разбивающей меня на множество крошечных осколков, и в то же время собирающей в единой целое. Нити, чьё хладнокровное спокойствие, затрудняет дыхание и не даёт уснуть. Нити, чей облик слишком ярок, чтобы мы могли его увидеть. Мы слишком малы: мы не видим разницы между той бесконечной нитью и сетями, которые сами упрямо плетём вокруг собственного естества, чтобы бы потом потерять жизнь, видя, как они рушатся, принося нам невыносимую трезвость. Эта трезвость позволить ощутить лишь чудовищную ничтожность человека, конкретного человека – тебя. Слабые попытки детской рукой не столько воли, сколько чувства ухватить недолговечную погремушку смысла, скрывающего ровное дыхание чёрной нити. Вырасти и стать ею, чёрной нитью, стать больше себя, стать всем и ничем. Быть выше того лабиринта относительности собственноручно воздвигнутых понятий и призрачности неверно познанных и плохо понятых явлений бытия.