(Не)воображаемое сообщество

Жорж Батай: Как кажется, в микромире принцип сопричастности преобладает над плохо устанавливаемой обособленностью частиц. В мире твердых тел и устойчивых органических объектов, где формировалась человеческая мысль, все обстоит совершенно наоборот: действия по большей части могут быть сведены к четко выделимым центрам (людям или силам), составляющим их причину. Но подобно тому, как отдельность элементов проявляется уже и в мире безграничной сообщаемости, так же и этот разделенный перегородками личностный мир беспрерывно колеблется между стремлением сохранить эти перегородки и противоположным стремлением к сообщению; каждый из нас должен постоянно терять себя, частично или полностью, ведь именно в этом состоит общение с другим.

Морис Бланшо: Так вот, «основа коммуникации» — это совсем необязательно слово или даже молчание, само по себе представляющееся и основой, и запинкой, а открытость смерти, но уже не меня самого, а другого, чье живое присутствие является вечным и невыносимым отсутствием, неустранимым с помощью самого тягостного сожаления. И это отсутствие другого должно быть испытано в самой жизни; именно с ним — с этим диковинным присутствием, таящим в себе угрозу полного уничтожения, — играет и на каждом шагу проигрывает дружба, хотя их не связывает ничего, кроме несоизмеримости (не стоит спрашивать, искренней или нет, законной или нет, надежной или нет, ибо она загодя предполагает отсутствие всяких связей или бесконечность забвения). Такой была и будет дружба, свидетельствующая о том, что мы сами себе незнакомцы; встреча с нашим собственным одиночеством — подтверждение того, что не мы одни его испытываем («я не способен в одиночку дойти до крайнего предела»).

«Бесконечность забвения», «сообщество тех, кто лишен сообщества». Быть может, здесь мы касаемся предельной формы общностного опыта, после которого нам будет нечего сказать, потому что он должен познаваться в полном незнании самого себя. Речь идет не о том, чтобы замкнуться в инкогнито и в тайне. Если правда, что Жорж Батай чувствовал себя (особенно перед войной) покинутым всеми своими друзьями, если позже, в течение нескольких месяцев («Малыш»), болезнь вынудила его сторониться других, если он испытал столько одиночества, что и вынести невозможно, если все это так, то он все равно понимал: сообщество не в силах исцелить или защитить его от этих бед; оно само ввергает его в них, и не по игре случая, а потому, что оно — сердце братства, сердце или закон.

Edward Hopper, Excursion into Philosophy, 1959.

Edward Hopper, Excursion into Philosophy, 1959.

Друг N.: Я чувствую, что теряю, общаясь. С друзьями больше, чем с любовниками. В чутком уместном разговоре больше, чем в чудовищной ссоре с тупой бабищей. Отчего это? Ведь я большой ценитель дружбы. Этому научили меня Пушкин, и Марк Твен, и черепашки-ниндзя. В детстве. И я храню в себе этот образ, не продолжая учиться. В моем воображении дружба связана с такими определениями как нерушимая, необязующая, осмысленная, чуткая, безоценочная, всепонимающая. Обладание этими качествами требует большой работы. Если задуматься: возможно ли на самом деле обладать каждым из них? Но мне кажется, что дружить легко. Я так просто демонстрирую все эти качества своим друзьям, а они мне. Как нам удается быть такими замечательными?

И почему я чувствую, что 3-х минутный срач, предваряющий секс с незнакомым человеком, информативнее, чем ночь с другом, наполненная рассуждениями и пониманием? Известно, что Ницше, узнав о том, что Лувр пострадал от пожара, помчался к своему другу, чтобы вместе оплакать это происшествие.

Что это?

Проявление высокодуховновсти или ярчайший пример тотального внутреннего пафоса? Я обожаю дружбу, мой друг Батай не даст соврать. Но, мой друг, насколько мы искренни в нашем чувстве? Возможна ли эта искренность, если мы никогда не трахались с тобой? Пруст пишет что-то вроде “любая коммуникация оставляет меня на поверхности самого себя, но встреча с самой ничтожной женщиной может опустить на самое дно” – как круто сказано.

Не чувствуете ли вы этого, друзья? Ведь и слово “поверхность” и слово “дно” обладают двумя противоположными значениями. Поверхность поверхностна, но поверхность и держит нас над водой, на воздухе, там, где мы можем дышать. А дно=упадок, но дно=глубина. Нам необходим воздух, мы не можем быть одинокими, не иметь союзников. Союзники нужны нам как воздух.

Союзники в чем? Против чего?

Союзники в проживании нашей жизни, поддерживающие нас в борьбе против одиночества.
Но как одинок человек, проснувшись после секундного сна рядом с ненужной, никчемной девкой, которую он оставит, не сказав ей даже своего имени. Как одинок и насколько чист от каких-либо образов этот человек в том омерзении, которое он испытывает к себе и к ней.

И вот наша тема: “дружба”, “союзничество”.

Не замечаете ли вы, что в дружеском общении мы опошляем всю нашу жизнь, всю нашу боль и ничтожество, подгоняя ее под тот образ себя, который мы выстроили перед нашим другом.

Не кажется ли вам, что дружба по своей сути вводит нас в зону симулякров, где выражение добра есть симулякр выражения добра? Когда мы дружим, и мы терпеливы, великодушны, мы чувствуем себя таковыми, мы нам нравимся. Не кажется ли вам, что как только вы (или я) чувствуете себя великодушным, это уже начинает существовать в виде имитации? Дружеские чувства похожи на алиби, скрывающие нас от одиночества.

Мамардашвили в одной из своих лекций говорит, что если беседа (как отношение) не является тратой (не поставлена на карту), то я не присутствую. Как охуенно близка мне эта мысль. Только поставленное на карту имеет глубину.  И здесь речь не только о дружбе, но и о любых формах союзничества, в том числе о браке. С каким усердием мы вступаем в любые формы коммуникации, лишь бы выйти из своего внутреннего состояния, занять место, принадлежащее пустоте.

Edward Hopper, Cape Cod Morning, 1950.

Edward Hopper, Cape Cod Morning, 1950.

Друг Батай: Конечно, настоящее общение – это трата, но раз дружба таковой представляется, то как она одновременно может быть на поверхности и иметь глубину? И если в друге ты находишь союзника, то что ты находишь в любовнике после этой 3-х минутной сцены? Если говорить о заполнении пустоты, то разве дружба не более надежная инвестиция ресурса, чем краткая любовная связь? И разве не ко многому обязывают «всепонимание» и «нерушимость»?

Такое ощущение, что ты, друг, местами смешиваешь в своих размышлениях эстетизацию сферы отношений и попытку проникнуть в их суть.

Срач с незнакомым человеком, предваряющий секс, конечно, информативнее: ты получаешь много новой информации, это эффект новизны, который едва ли ты ощутишь со старым другом, создает иллюзию внутреннего обогащения от этой встречи. Эмоциональная острота дарит тебе ощущение яркости, важности и глубины. И здесь важна эстетика, ты подходишь к сцене как режиссер и сценарист, которому она кажется интереснее, чем нудная беседа об одном и том же знающих друг друга людей, которые пью вино в кабаке, периодически замолкая и многозначительно закуривая.

В дружбе меньше игрового момента. И это как раз хорошо видно, если говорить о сексе. У меня ощущение, что секс вообще несколько не то, что является мерилом отношений. Некоторые наверняка сталкивались с ситуацией, когда секс с друзьями ничего не менял в отношениях, то есть буквально НИЧЕГО: они не становились от этого глубже и тоньше, и при этом ничего не теряли и не скатывались к вечной двусмысленности. С другой стороны, иногда в отношения без какой-либо сексуальной составляющей кроется не только дружба. Этот подтекст всегда может оставаться лишь в потенции, однако он все-таки будет содержать нечто, что многие бы назвали “больше, чем друзья”. Впрочем, в моем представлении больше, чем друзья – это что-то невероятное, труднодостижимое и скорее в разряде исключений, чем правил.

Я бы назвала этот подтекст двусмысленностью. И мне кажется, что тут и кроется отличие сексуальных/любовных отношений от дружбы. Когда ты встречаешься с другом, то ты не сочиняешь три часа смс, а потом четыре часа не продумываешь наряд и правильные ответы, не заигрываешься, а если и начинаешь, то друг тебя осадит. И в данной ситуации секс как раз-таки теряет двусмысленность, потому что он будет лишь одной из форм коммуникации между друзьями. Но он не внесет смуты. А если и внесет, то друзья в состоянии ее разрешить, поговорив напрямую или не поговорив, это зависит от конкретных людей. Слова не всегда панацея, как бы я лично их не любила.

Всем участникам беседы тут знакома ситуация, когда после долгого разыгрывания роли в процессе любовной игры, все рушится. И ты остаешься голым, слабым, неспособным ни к какому бою, срачу и т.д.

Да, скорее всего дна ты достигнешь в результате любовной связи, но вот кто с тобой в этой ситуации будет? Любовница останется на поверхности (она только с ней зачастую и была знакома), потому что дно по силам только другу.

Высшая форма близости – это выворачивания нутра наружу без боязни подставить себя под удар. И поэтому оказавшись на дне, оказавшись куском мяса, ты зовешь друга.

В этом отношении место, заполняющее нашу внутреннюю пустоту, – это место, которое занимают любовники. Друзья остаются рядом, отдавая себе отчет, что реально пустое место внутри невозможно никем заполнить, друзья, как правило, поддерживают коммуникацию, отдавая себе отчет в невозможности до конца уйти от проблемы экзистенциального одиночества.

Брак, мне кажется, исключительно социальной игрой, где срыв масок чреват взаимным разочарованием, но это не предмет данной дискуссии.

У меня ощущение, что на противоречивую реплику я ответила не менее противоречивой, но давайте разбираться сообща. Хочется вынести наши суждения на строгий суд рационализма друга Бланшо.

Edward Hopper, Chop Suey, 1929.

Edward Hopper, Chop Suey, 1929.

 Друг Бланшо: Друг N., прости мое занудство с места в карьер.. но позволь прояснить видящуюся мне непоследовательность. Теряешь ли ты, общаясь с друзьями, как пишешь в начале, или же пытаешься заполнить ими пустоту, о чем речь в заключительной фразе? Возможно, неверно мое восприятие исходного пункта твоих рассуждений – мне показалось, что ты с сожалением говоришь о том, что в разговоре с друзьями ты теряешь (время? себя?), да к тому же еще и больше, чем в чудовищной и тупой ссоре. Однако в конце приводишь разделяемый тобой тезис Мамардашвили про трату. Насколько эта мысль доступна моему пониманию – как, собственно, и ее корни в истории философии – понятие траты фиксирует чуть ли не наивысшую оценку какой бы то ни было формы коммуникации. Мне видится тут противоречие, и хотелось бы понять, что к чему. И даже если первое описание личного опыта, а второе – теоретическое построение экзистенциалистского толка, которому можно симпатизировать, это не снимает вопроса о сочетании этих положений.

Возможна ли искренность лишь между любовниками? Твои примеры только про любовников одномоментных, с которыми расстаются почти мгновенно и практически без сожаления. Секс с человеком, о котором ты ничего не знаешь, может быть самым крутым и потрясающим опытом. Но бывает и опыт другого сорта любовников. Он редкий, и шансы на него с годами стремительно уменьшаются. Когда с человеком, с которым ты спишь, тебя связывает чувство небывалой близости. Он(а) самый близкий тебе человек, несмотря на разницу ваших взглядов и каких-то предпочтений. Это конечно же в первую очередь мой друг, и сверх того – любовник. И мне сложно мыслить себе такую любовь, которую я сочла бы полной и всеобъемлющей, без дружбы. Я нé мыслю себе любви к человеку, с которым меня не связывает отношение дружбы. Именно оно есть базовое отношение. А любовники в обычном смысле слова – это сколько угодно.

Одно из твоих определений дружбы вызывает во мне бурный протест, а именно – «необязующая». Нет и еще раз нет. Я знаю такую дружбу и проходила ее. И теперь думаю, такому типу следовало бы придумать какое-то еще название, и пусть это будет расценено как малообоснованное преумножение сущностей. Дружба – это мое обязательство перед собой в отношении другого человека. Мой друг может косячить, нарушать мои представления о прекрасном и должном, но мое обязательство перед собой – забить на собственную теорию, поскольку передо мной живой и самый близкий мне человек. Мое обязательство перед собой – не забить на него и не отпустить ситуацию на самотек. Всегда стараться дойти до конца в выяснении не-понимания, не-стыковки, обиды и любых других осложнений, которые неминуемо появляются в любых человеческих отношениях. Потому что мой друг – это часть меня.

Царство имитации и симулякров любой человек может себе устроить и будучи наедине с собой, в полном отчаянии и одиночестве. Это какой-то эксзистенциалистский миф, что у оставленного наедине с собой откроется не только представление о тотальном одиночестве, но и немедленно спадет пелена с глаз относительно себя самого. Человек скорее всего постарается выжить, и сделает это только через двуличные игры с собой. Потому что оставшись абсолютно честным с собой, он просто закончит все. Я думаю, что как раз отношение дружбы может давать человеку опыт честности и неприкрытости. Тогда ты сможешь и позволить себе такой разоблачающий взгляд, и не подохнуть от него. И если избежать игр кажимостей полностью нельзя, то можно постараться оставить хотя бы какой-то пласт собственного существования не затронутым актерством.

И еще о крутых цитатах. Опускает ли Пруста на самое дно встреча с самой ничтожной женщиной – или же он сам опускает себя на дно, поскольку эта самая встреча полностью замыкает его фокус внимания на самом себе? И он упивается собой и своим размышлением, так рельефно оттененный той, ничтожной? Ведь бесконечно малая величина не обладает описанной силой воздействия.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *