Лицо с шрамом

Я родилась с большим родимым пятном на брови. Со временем пятно стало разрастаться вширь и вглубь. Врачи сказали, что его надо удалить. Мне тогда не было и года. Бабушка мне потом рассказывала, как возила меня на какие-то мучительные процедуры, сидела у кабинета и слушала, как я ору за закрытой дверью. Бабушка сидела и тоже плакала. Мне всегда было жалко бабушку, когда я слышала эту историю, но я никогда не думала о том, что переживал маленький недошенный комочек, которого держали чужие люди и делали что-то явно неприятное и пугающее. Этим комочком была я.

После этой операции у меня остался шрам на брови и испортилось зрение. Сейчас это считается простой процедурой, после которой не остается следов, но тогда был 88 год и все было немного иначе. Много лет я думала, что шрам у меня оттого, что я упала с табуретки. Или врезалась в табуретку. Я была чрезвычайно подвижна, все ноги в синяках и царапинах, поэтому совершенно нормальным было, что я куда-то влетела. Эта версия меня полностью устраивала. Узнав реальную причину, я расстроилась. Шрам как результат моих собственных действий устраивал меня больше, чем какой-то врожденный изъян.

Я ношу очки с возраста, в котором я себя не помню. У меня были довольно стремные младенческие фото и трогательные оправы, разных цветов, я часто их разбивала. Папа ругался. Он сам носил очки и проявлял к ним гораздо больше трепета. Я же любила на свои сесть, лечь, положить в не очень надежное место. Впрочем, я так делаю до сих пор.

У многих моих друзей зрение гораздо хуже моего, но они могли ходить по улице без них и выполнять какие-то действия. Я — нет. Я стараюсь без них вообще нигде не бывать. Свое нежелание носить контактные линзы я объясняла всегда тем, что я слишком привыкла к очкам, что я ношу их с бессознательного возраста. Но на самом деле я много всего привычного в жизни меняла. Это лукавство. Просто они делают шрам еле заметным. Правильная челка, очки, и он не бросается в глаза.

Мое лицо без очков меня всегда пугало. Оно было будто не моим. Мне не нравилось смотреть на себя в зеркало без очков. У меня почти не было фотографий без очков до 30 лет. Мне кажется, мне проще раздеться, чем снять очки. В общем-то, чаще всего их я снимаю, когда какой-то интимный контакт уже происходит, порой и, правда, будучи уже без одежды. Я долго время объясняла это себе тем, что мне не комфортно плохо видеть. Я нормально вижу, чтобы общаться с человеком, если он сидит достаточно близко, я буду видеть его реакции. Но меня будет преследовать, что он смотрит на это лицо. Это же не мое лицо.

Думаю, что на мое принятие в том числе повлияло поведение мамы. Она, конечно, не хотела, чтобы я ненавидела себя, просто она то ли видела в этом шраме какой-то свой родительский косяк, то ли слишком переживала, что он мне помешает в жизни (да здравствуйте компенсаторика). Мама всегда хотела что-то с ним сделать, она говорила мне: «когда подрастешь, мы с тобой…». Её желание от него избавиться наталкивало меня на мысль, что она его стесняется, что она стесняется меня, что она не принимает меня с ним. Я в итоге согласилась на две шлифовки, которые сделали его чуть менее глубоким, но общую картину и сильно разный уровень глаз, не исправить. Рисовать бровь я все же отказываюсь. Как бы я ни ненавидела иногда свое лицо, без этого шрама я его уже не мыслю.

Я не представляю, с чем сталкиваются люди с более серьезными видимыми отличиями и отметинами, какой они проходят путь. У меня всего небольшой шрам над левым глазом, где никогда не вырастет бровь. Я не помню, как на это реагировали дети в школе и в детском саду. Я не помню, дразнили ли меня больше за очки или за шрам. Ну за очки-то точно. Я не могу этого вспомнить. Вообще. Но вот что меня удивляет, или не удивляет, а скорее просто наталкивает на ряд вопросов, — это поведение взрослых образованных людей. Вроде как воспитанных, претендующих часто не безосновательно на многое.

Малознакомые люди спрашивали меня: «Ты что, на пожаре была?», «Боксом занимаешься?», «Подралась с кем-то?». Я не могу понять, почему если они не просто посмотрели и отвели взгляд, как делает большинство, а решили спросить, то вопрос не звучит «Откуда у тебя этот шрам?». Что в нас во всех не так? Какое воспитание? Какие установки в обществе?

Почему студенты философского факультета МГУ прозвали меня «Бровь»? Уже не подростки, одаренная молодежь, Канта читает и что такое этика знает с разных сторон. Почему они для того, чтобы как-то меня между собой называть, выбирают мое скромное физическое увечье?

Я узнала об этом уже после окончания университета, к счастью. Я не в обиде. Наверняка я на их месте тоже пользовалась бы такой возможностью. Но во мне есть болезненная тяга к поискам ответов на волнующие меня вопросы. И тут вопрос, почему мы такие нетерпимые и озлобленные? Почему мы не думаем о том, как сильно можем навредить собственными словами. И главное, почему нас так пугает любое отклонение от нормы, нас, живущих в мире, где вообще-то нет ничего идеального? Нас, живущих в стране, где за 30 лет в жизни ты успеваешь наметить не одну точку, где «что-то пошло не так»? Или как раз дело в этом?

Иногда у меня ощущение, что все мы живем, захлебываясь от какой-то коллективной непроработанной трамвы, которая делает нас жестокими ксенофобами. Наши маленькие шрамы и травмы в ней теряются. Как маленькая моя, которую я не чувствую.

 

Лицо с шрамом: 1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *